Сериал «Всемирный потоп» я смотрел тогда, когда в программах то и дело крутили новости про угрозы стихии, и вот фильм сразу зацепил тем, как быстро меняется мир. Итaк, на экране начинается все с ощущения, будто разверзаются хляби небесные, и планету накрывает потоп, не оставляя права на ожидание. Ну и дальше, так вот, живая подробность эпохи ощущается через героиню: молодая мать-одиночка из Сеула, живущая на третьем этаже сеульской многоэтажки, тащит шестилетнего сына к крыше, где их должен подхватить вертолет. Она при этом работает в институте с секретными разработками, и это в фильме подано не как украшение, а как причина, по которой в коридорах появляется сотрудник службы безопасности, причем в нужный момент. Я помню, как в те годы политики любили говорить о готовности систем, и здесь наивысшая драматургия была в том, что система спотыкается об реальную воду и об человеческую панику. Так вот, вода поднимается стремительно, и пробираться через заполненное людьми здание становится все сложнее, а лица в кадре будто повторяют то, что мы видели в сводках прошлых месяцев. Воспоминание у меня от этого такое, что надежда в кино держится на мелочах, и когда эти мелочи исчезают, начинаешь слышать собственное дыхание. Ну и конечно, монтаж и темп подчеркивают чувство тесноты: геройи не успевают договориться даже с самими собой, пока лифты и лестницы превращаются в ловушки. Важно, что фильм не сводится к катастрофе как зрелищу, он скорее, как мемуар, фиксирует страх и дисциплину в одном помещении. Так вот, сотрудник службы безопасности встраивается в их путь не только для спасения, но и как напоминание о том, как государственные механизмы включаются, когда поздно спорить. Вот почему я воспринимал сюжет как ретроспективный отчет о времени: каждый шаг вверх по этажам становится как запись в дневнике, где исправить ничего нельзя. И все же в кадре остается человеческое упрямство, потому что мать думает не про планы института, а про сына, и это делает историю теплее, чем кажется по названию. Вот, помню реплику кого-то из актеров на интервью тогда, мол, важно показать не только страх, но и выдержку, и фильм это удерживает. Сценарно там есть логика нагнетания, где секретные разработки дают доступ к ресурсам, а вода отнимает у персонажей пространство для выбора. Итак, чем ближе они к крыше, тем больше здание распадается на потоки паники, как бы ни пытались персонажи держать строй. Ну а в моем восприятии это было похоже на то, как очевидцы эпохи потом вспоминали не громкие слова, а именно паузы между ними. В финале (в тех фрагментах, что я тогда отметил) важна не только крыша и вертолет как точка спасения, но и путь, где каждое мгновение стоит дороже предыдущего. Так вот, именно эта связка бедствия и приватного долга создает эффект документальной горечи. Вот поэтому, когда говорят о кино катастроф, я вспоминаю Всемирный потоп как о фильме, который заставляет переживать в настоящем времени, но судить о прошлом по деталям. Итак, в нем нет простого успокоения: есть только вода, теснота, институтская тайна и устремление к высоте. В конце, даже если зритель отворачивается, остается ощущение, что небо способно разверзаться в любой день, а человеческая надежда все равно пробует дотянуться до нее.
